«Страсти Христовы»

Для начала не по привычке благовидного тут артиста Хартнетта некоторый изверг сильно-сильно мутузит бейсбольной колоченной по голове, а потом больно-больно вгрызается ему в подмышку. Очевидно, все это продемонстрировано с тем возмутительным неистовством, от которого даже самые стойкие начинают невольно ерзать в собственных креслах. Удивленно глядишь в данный момент на часы, но они изменнически констатируют, что до конца кинофильма осталось еще около 2-ух часов хронометража(фактически, за временем здесь следишь не просто так; обескураженные созерцатели, дружно схватившись за головы, выбегают из зала фактически каждые 5 минут).

Понять тех, кто будет во время просмотра картины ворчливо фыркать и крутить пальцем у виска, совершенно нетрудно: время от времени кажется, что этот беспрецедентно дерзкий шок-перфоманс для того и сотворен. Заслуженный вьетнамский мэтр Ан Хун Тран(на днях он показывал в Венеции экранизацию «Норвежского леса»)сознательно исключает из картины линейное повествование, умышленно топит кадр всеми существующими цветами красноватого, намеренно делает свое творение физически нестерпимым.

Но, как ни удивительно, все перечисленное выше в окончательном итоге производит воспоминание не дани моде на азиатский экстрим, а некоторой принуждённой на то меры. Опосля того, как аудитория отсеивается до 3-х с половиной людей, картина очень роскошно выруливает на местность, где авторское чувство великолепного добивается апогея, а путаный сюжет обретает форму полностью себе целостного кинополотна. Оператор внезапно профессионально и непринужденно впадает тут в зрительное эстетство — неслучайно самые эффектные эпизоды картины соединены с подсвеченным тыщей неоновых огней Гонконгом. Не уступает ему и режиссер — персонажи под полуобморочные рулады меланхоличных Radiohead разыгрывают всем превосходно знаменитый новозаветный сюжет, но пропущенный через призму болезненной эстетики творчества Клайва Баркера.

Невзирая на то, что библейские аллюзии прямолинейны до одури, считывать их достаточно интересно: Мессия оказывается отпрыском собственника наикрупнейшго мед конгломерата; Мария Магдалина — наркоманкой со стажем; Понтий Пилат — ожесточенным гангстером, а Иосиф Аримафейский — нахмуренным детективом, немножечко свихнувшимся на почве расследования дела, в котором теснее иной безумец сшивал из человечьих тел статуи.

Что, пожалуй, самое дивное: основная необыкновенность данной штучной работы содержится никак не в воспалившемся уме сценаристов, по которым вопит больница, а вправду в диковинном на нынешний день умении балансировать на грани, но не впадать при этом в непристойность. Пока наблюдаешь за тем, что наворотил очередной наместник безжалостной эры постмодернизма, чувство богохульства не возникает ни разу. Ан Хун Тран не пробует копать глубоко либо впадать в поучения, тем не наименее, в той тонне бутафорских жмуриков и 10-ках л. крови он умудряется запрятать не нагую физиологию(как это было в грустно знаменитом кинофильме Мела Гибсона), а подлинное томление духа.

Да, рассказывая историю 1-го конкретного мытарства, режиссер открывает собственных героев-страдальцев чуток меньше, чем хотелось бы, зато поближе к концу создатель с ощущением и расстановкой выдает очень убедительный портрет современного верующего. Завидев распятого на кресте спасателя, этот самый верующий ласково покрывает его золотой краской, напяливает ему на голову терновый венок, а позже, оставляя помирающего под палящим солнцем, с радостью бегает нести благую известие людям.